«Паломничество в Страну Востока» Германа Гессе

Мистика всеобщей истории

    В повести, имеющей особое значение в творчестве Гессе, речь идет о загадочном Братстве, члены которого разбросаны в пространстве и во времени, но совершают одно и то же паломничество. Братья иногда оказываются оторванными друг от друга, а иногда путешествуют вместе; среди них – очень известные исторические личности и те, чьи имена казались Гессе забытыми и стертыми из всеобщей истории, а также современники, друзья писателя и персонажи книг разных авторов. Именно им, этим «паломникам», Гессе посвятил свою «Игру в бисер», главный герой которой гибнет в момент погони за первыми лучами зари.

    В «Паломничестве…» перед читателем предстает история взаимоотношений «брата Г.Г.» / Гессе  с Братством. Вступление в ряды «паломников» для него сопровождается своего рода озарением. В частности, он понимает следующее: «шествие истовых и предавших себя служению братьев на Восток, к истоку света, текло непрерывно и непрестанно, оно струилось через все столетия навстречу свету, навстречу чуду, и не только каждый из нас, участников, каждая из наших групп, но и все наше воинство в целом и его великий поход были только волной в вечном потоке душ, в  вечном устремлении духа к своей отчизне, к утру, к началу. Познание пронизало меня как луч…» (цитируется по переводу С.Аверинцева: Г.Гессе. Паломничество в Страну Востока. М., 1999. С. 16)

    «Утренняя страна», «Восток» и «начало» здесь, разумеется, не понятия из области географии и консервативной утопии. Гессе наблюдает за потоком, паломничеством, связью или цепью в поле истории, устремления отдельных звеньев которой имеют (для него) хилиастический смысл. Впрочем, не только идеи «паломников» носят предположительно мистический характер, но и, как мы видим, само соприкосновение «брата Г.Г.» с таинственным сообществом и, главное, само существование этого сообщества. Говоря о нем, «брат Г.Г.» колеблется – имеет ли связь между всеми братьями действительную природу или же его собственное воображение поэтически (мистически) объединяет в целое жизни Пифагора, Сервантеса, Новалиса и т.д.

    Колебание «брата Г.Г.» имеет особый смысл и особую драматичность; как и сам Гессе, он – прирожденный историк и восстановление истории Братства (оно отчасти мыслится как развернутое доказательство действительного существования ордена) обретает для главного героя колоссальное значение. Что касается Гессе, то о нем известно, что, работая, прежде всего, над созданием «Игры в бисер», он занимался довольно сложными историческими исследованиями, связанными с замыслом восстановить ряд воплощений Йозефа Кнехта. Кстати, сам Кнехт изучал историю словно бы ища в ней себя, по крайней мере, свои подобия. В восприятии Гессе такого рода исторические и духовные связи обычно развивались по двум, иногда пересекавшимся, сценариям: переселение души и связь ученика и учителя, напоминающая отношения между явлением и его первообразом. И то, и другое было необыкновенно значимо для Гессе. В «Паломничестве…» эти связи включены в более общую картину и на первый план выходит обширное духовное братство.

    По мнению Т.Зиолковски, изыскания Гессе-историка (особенно в области изучения так называемого швабского Просвещения, немецких романтиков и т.п.) в определенный момент угрожали «Игре в бисер» чрезмерной эклектичностью. Вероятно, что Гессе повторил здесь путь некоторых представителей романтизма, рассматривавших историю и реконструкцию какой-либо исторической ситуации как область для осуществления собственных мистических воплощений и переживаний.

    Необходимо указать, какого рода традицию составляет тот исторический материал, с которым Гессе имел дело и в «Паломничестве…», и в «Игре в бисер». «Брат Г.Г.» называет своими братьями Платона, Лао-цзы, Александра, Дон-Кихота, новалисовских «учеников в Саисе». Кнехт в одном из своих воплощений – саман, в другом – отшельник эпохи раннего христианства. В подготовленной, но не вошедшей в книгу части, четвертом воплощении, Кнехт – ученик швабского пиетиста И.А.Бенгеля. Для историка все это имена и явления одной и той же сферы, образующей целую вселенную внутри вселенной всемирной истории и, тем не менее, - и это нужно особенно подчеркнуть, - не имеющей своего определения.

    Речь идет о множестве философских и религиозных теорий и движений, которые имеют, главным образом, пифагорейские и платонические корни. В этой системе собраны вместе и культивируются:  учение о всеобщей мудрости, позволяющее объединить греческую и восточную мысль и ведущее к экуменической позиции (оно имеет манихейское происхождение), учение об идеях, дуализм, учение о Божественном свете и о Логосе, вся мистика и вырастающие из нее этические учения, хилиазм в самом широком понимании, учение о совпадении истинной природы человека и человечности (гуманности) с природой Бога и божественностью (ярче всего проявилось в герметизме и Просвещении) и др. Представители этой традиции имели в истории причастность, как правило, не только к философии, богословию и поэзии, но и к опытам реформации человечества, государства и церкви. Еще одна характернейшая черта – объединение в сообщества, социальный смысл которых может быть фантастически различен (философские академии, религиозные секты или ордены, общества любителей родной речи, тайные ложи, литературные кружки и т.д.). Вся эта традиция выработала огромные пласты разнообразной метафорики. В ней есть натурфилософские, геометрические, архитектурные сферы и все-таки совершенно особое значение имеет то, что связано со светом: день, Солнце, освещающая мрачные уголки космоса комета, утренние (восточные) страны и, - самое важное, - заря как весть о наступлении вечного утра, эпохи Духа, полной Реформации  или золотого века.

    Соприкасаясь с этой традицией, имеющей весьма расплывчатые границы и, как можно понять, плохо поддающейся четкому определению, - а именно ее Гессе описывает как «Братство» и «паломничество», - писатель, как я предполагаю, был поражен следующей ее особенностью: присутствие во все времена, пронизывание истории, претензия на роль скрытого двигателя последней, существование в виде подтекста во множестве исторических явлений. «Паломничество…» Гессе представляет такое положение вещей, в котором история обретает смысл, особенное достоинство или оправдание – именно потому, что в ней действовала и действует ecclesia invisibilis. О своем историческом открытии «брат Г.Г.» сообщает вот что: «…наше Братство – это самое важное, единственно важное, что было в моей жизни, нечто, в сравнении с чем моя собственная личность просто ничего не значит» (47). Говорит ли это также сам Гессе?

Здесь я вернусь к той напряженности, которая возникает в связи с вопросом «как рассказать о Братстве?». В сущности, высказывание, раскрывающее тайну существования «паломничества», является конечной целью «брата Г.Г.» и, - вновь спроецируем это положение на автора, - самого Гессе. Для «брата Г.Г.» создание истории Братства связано с мучительным желанием его осуществить. При этом он рассматривает этот труд как свой внутренний долг; с другой стороны, его работа одновременно – преступление перед высшими чинами ордена, позже, правда, прощенное и названное «обычными глупостями послушника» (92). Итак, заведомая неудача, преступление и духовный подвиг – вот, чем оказывается создание истории Братства и, прежде всего, - уточняет Гессе, - истории объективной, то есть фактически научного исследования. «Брат Г.Г.» передает бессилие болезненно увлеченного своим замыслом историографа так: «вместо ткани у меня в руках тысячи перепутанных нитей, распутать и привести в порядок которые было бы работой для сотен рук на многие годы…» (46). Однако, как выясняется, дело вовсе не в трудоемкости задания, а в том, что предмета как такового вроде бы и нет.

    Исследуя проблему, «брат Г.Г.» не обнаруживает четких связей там, где он так ясно их видел. И это кардинально отличается от того, что он переживал в миг вступления в Братство. В поле объективной истории «паломничества» звучит горький вопрос: «вправду ли было то, что я хочу рассказать?» (48). В поле рационального осмысления ситуации «брат Г.Г.» заявляет, что мы лишь жаждем увидеть «некое подобие связи», лишь измышляем «центр», идею истории (46). Способность аналитически мыслить и скепсис, однако, не в состоянии устранить жажду: связь между историческими фигурами, обозначенная у Гессе как «Братство», должна существовать; узнавший о ней должен говорить об этом. Перед нами воплощенное присутствие и воплощенное утверждение. «Братом Г.Г.» в его стремлении написать объективную историю «паломничества» и в его отношениях с орденом руководит, по меньшей мере, сильная вера. Собственно, недоказанность, проблематичность существования явления в странном сочетании с особым переживанием его наличия – это рамки, внутри которых развертывается повествование «Паломничества…».

    Особое переживание Гессе (у нас есть основания указывать здесь на самого автора) – в достаточной мере типично. Это unio mystica историка. Представим себе ученого, который по тем или иным личным причинам заинтересован в разработке нескольких характерных тем (для случая Г.Г. особенно важны: учения об идеях, дуалистические учения, история тайных обществ) и который погружается в иногда табуированное и всегда чрезвычайно трудоемкое исследование. Обнаружение вышеописанной традиции, насыщенной разного рода мистицизмом и часто сознательно заявляющей, что она есть центр или скелет всеобщей истории, приобретает характер мистического откровения. И типичность переживания здесь в том, что к нему, по сути, могло бы привести изучение и любого другого исторического материала, лишь бы существовал выход к общему осмыслению истории, установлению обширных связей, обнаружению глубинных причин явлений и т.д. В этом смысле от мистического откровения не застрахован даже автор «Капитала».

    «Познание  пронизало меня как луч, - произносит Гессе, потративший так много сил на исследование культуры XVIII века, - и тотчас в сердце моем проснулось слово, которое я вытвердил наизусть за год до моего послушничества и всегда особенно любил, хотя и не понимал как должно, слово поэта Новалиса: «Так куда идем мы? Все туда же – домой» (16). Научный труд в один миг обратился в спекуляцию, библиотека – в сакральное место, исследователь духовной жизни человечества – в аскета и визионера, пророка и избранника. В чудесном порыве он видит вселенную истории как Единое; она оказывается оправданной в его глазах, она очищается от шелухи школьного знания и становится его безусловно личным достоянием.

    Восстанавливая некую традицию, историк внезапно превращается в новое звено обнаруженной им цепочки, - в послушника Братства. Однако, в нашем прозаическом мире,  - в отличие от мира «брата Г.Г.», - за метаниями между проблемами достоверности и неустранимостью мистического утверждения не наблюдают уже никакие высшие чины. Разрыв между прозой (объективная история) и поэзией (переживание) оказывается еще более ужасающим, исследовательская работа – еще более неосуществимое предприятие. Неудавшийся историограф братства с его жаждой высказаться возвращается в поэтическую область и для того, что не нашло себе определения в науке, подыскивает метафору – «паломничество в Страну Востока».